![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
wellcome!
Эта страница - мой дневник, куда помещаю памятные для себя вещи, но большинство записей открыто для общественного доступа. А поэтому, думаю, необходимо примечание, хотя бы, чтобы разобраться среди тегов. Ради экономии места (ну и понта ради) некоторые из них набраны на китайском:
冬 - зима, 北 - север, 夏 - лето
女 - женщина, 春 - весна, 月 - луна
木 - дерево, 漢語 - китайский,
雨 - дождь, 雪 - снег, 馬 - лошадь, 鳥 - птица
道 - дао, 禅 - дзен, 茶 - чай;
некоторые сокращены:
Бр - русские поэты Бродский, Брюсов,
Мо - французы Мопассан, Модильяни, Моэм
Ко - испацы: Кортасар, Коэльо,
Ге - немцы: Гейне, Гетте,
Бё - Бёлль, Бёртон
Ле - еврейки: Левинзон, Леа Гольдберг
Американский дизайнер, музыкант и известный блоггер Алекс Корнелл (Alex Cornell), испытав в очередной раз творческий кризис, обратился к 25 креативщикам с вопросом "Что вы делаете для того, чтобы в повседневной профессиональной рутине пробудить свое творческое вдохновение?"
1. Nicolas Felton. Графический дизайнер, Нью Йорк
Для того чтобы мой поток креативности не иссякал, я следую нескольким тактикам.
Я стараюсь чередовать течение моей жизни, как севооборот в сельском хозяйстве. В нечетные года (напр. 2009) я больше путешествую и уделяю внимание персональным проектам и личным инициативам, в то время как в четные года (напр. 2008) я стараюсь больше работать и зарабатывать. В нечетные годы я стараюсь отправляться в длительные путешествия. Так в 2005 году я провел 5 недель, путешествуя вокруг света. В 2007 ездил в Китай, Тибет и Непал на 3 недели. После обеих поездок я возвращался к своему рабочему столу с головой переполненной мыслями и идеями.
Другая моя стратегия заключается в том, что я постоянно стараюсь "сохранять свою тарелку максимально полной". Я берусь за гораздо больший объем работы, чем реально могу выполнить, и страх не справиться заставляет мои мозги работать.
Если я действительно окажусь в затруднительном положении и почувствую, что все мои замыслы ходят в голове по кругу, я уйду из офиса. Нет смысла вслепую биться головой в поисках решения. Я почитаю книгу, или пойду порисую в парке. Я против применения грубой силы для выхода из таких состояний. Это все равно, что пытаться избавиться от икоты.
( далее )
לסדר – надуть, обмануть кого-то
קוּטֶר – нытик
לְפַצֵחַ – щёлкать, разгадывать,
גִ'יפָה – грязный,
חטיף – лёгкая закуска, от слова לַחֲטוֹף – перехватить, хватать, “перекусить”.
לַפלָף – пай-мальчик
שלוּמִיאֵל – растяпа
חנוּן – тюфяк, слишком дисциплинированный человек.
פָּנָס – фингал
מְצוּברָח – унылый
סָתוּם – "тупой" (досл. заткнутый)
מְרוּבָּע – без чувства юмора (досл. квадратный)
גִזעִי – крутой (досл. породистый)
Poemas de bolsillo, de rato libre en el café, de avión en plena noche, de hoteles incontables.
(¿En cuántos habré parado, en cuántas estaciones y aeropuertos me esperó ese miedo que siempre me dieron los lugares de pasaje?).
Recelo de lo autobiográfico, de lo antológico: dos de las cabezas del perro infernal ladrando a orillas de esta máquina que va poniendo en limpio tanta cosa suelta.
(Pero tres cabezas tiene Cerbero, y la tercera que gruñe entre espumas de odio es la timidez, esa abyecta criatura que no existe por sí misma, que exige ser inventada por los otros).
Me arrimo despacio a este jodido libro, intento un orden, secuencias, barajo y desbarajo, carajo. Empiezo a divertirme, por lo menos no parece haber riesgo de solemnidad en todo esto.
(Oigo ladrar al Can, su triple amenaza agazapada. Le tiro bizcochos, estos tangos)
====================================
Pocket poems, scribbled in a little free time in a cafe, in airplanes in the middle of the night, in more hotels than I can count.
(I wonder how many I've stayed in, how many stations and airports where lurked that fear which places of passage always provoked in me?)
Mistrust of the autobiographical, of the anthological: two of the heads of the infernal dog barking on either side of this machine which goes on typing clean copies of every loose thing.
(But Cerberus has three heads, and the third one growling through the foam of hate is timidity, that abject creature which doesn't exist for its own sake but demands to be invented for other people.)
I throw myself slowly into this fucking book, I try out an order, sequences, I shuffle and reshuffle, shit. I'm beginning to enjoy myself, at least there doesn't seem to be any risk in taking all this too seriously.
(I hear the Dog barking, its triple threat stalking. I toss him some biscuits, these tangos.)
=======================================
Стихи из карманов – в свободную минуту в кафе, в ночном самолете, в бессчётных гостиницах.
(В скольких я останавливался? на скольких станциях и аэропортах сидел в вечном ожидании: повезёт или нет с билетами?)
Менее всего я хотел бы, чтобы получилось нечто автобиографическое и антологическое: две головы Аидова пса лают с пишущей машинки, на которой перепечатываю рожденные свободными стихи.
(Но у Цербера – три головы, третья – она рычит с пеной злобы у рта – это скромность, мерзопакостная тварь, каковая не существует сама по себе, но вынуждена существовать, будучи выдуманной другими.)
Мало-помалу я все же пишу эту треклятую книгу, навожу порядок, отбираю, меняю местами, к такой-то маме. Мне даже начинает все это нравиться – по крайней мере, в скромности меня не упрекнут.
(Слышу рычание Цербера, его три пасти вот-вот укусят. Бросаю ему сухарики – тексты танго.)
Весной 1970 года, поздним вечером, парижане, случайно прогуливавшиеся возле моста Мирабо, стали свидетелями трагического происшествия. Человек бросился с моста в Сену и сразу же пошел ко дну. Катер речной полиции начал поиски немедленно, но – течение Сены достаточно стремительное, найти утопленника быстро не удавалось. Тело обнаружили лишь через несколько дней – его подняли с помощью аквалангистов и специальных сетей.
Документ - вид на жительство, найденный в кармане плаща погибшего, еще не успел прийти в негодность, и очень скоро Центральное управление городской полиции Парижа выдало исчерпывающие паспортные данные: австрийский гражданин Пауль Лео Анчель, 1920 года рождения, еврей, литератор, живет в Париже с 1950 г. Литературный псевдоним – Пауль Целан.
Пожилой полицейский инспектор недовольно поморщился – участились, однако, в Париже самоубийства поэтов, художников и прочей невнятной богемы. Этот, к тому же - эмигрант, неизвестно откуда. Писал, говорят, на немецком, русском, румынском… И чего этим иностранцам дома не сидится – лишь бы с наших мостов в нашу Сену прыгать, статистику портить….
Инспектор стихов не читал. И невдомек ему было, что зафиксировал только что смерть одного из самых блестящих, новаторских и оригинальных поэтов ХХ века.
( далее )
Тише, еще тише… Тонкие пальцы бегают по дыркам, и ветер швыряет листья в лицо, а монетки в заднем кармане врезаются в тело, и мерзнут голые лодыжки, покрываясь гусиной кожей. Хорошо, когда есть кусок поющего дерева. Успокаивающий, убаюкивающий, но только когда ты сам этого захочешь.
Лист застрял у его ноги. Потом еще один. Если много часов сидеть неподвижно, природа включит тебя в свой круговорот, как если бы ты был деревом. Листья будут прилипать к твоим корням, птицы – садиться на ветки и пачкать за ворот, дождь вымоет в тебе бороздки, ветер закидает песком. <...> Он был суров к своей коже, к своим рукам и ногам, к своим страхам и фантазиям. Колючий свитер искупал позор страха перед ночью. Страха, который заставлял его укутываться в одеяло с головой, не оставляя ни малейшей лазейки для кого-то, кто приходит в темноте. <...>
И все равно он стыдился его. Боролся с ним каждую ночь, проигрывал и наказывал себя за проигрыш. Так он поступал всегда, сколько себя помнил. Это была игра, в которую он играл сам с собой, завоевывая каждую ступень взросления долгими истязаниями, которым подвергал свое тело. <...>
Он боролся с застенчивостью – грубыми шутками, с нелюбовью к дракам – тем, что первым в них ввязывался, со страхом перед смертью – мыслями о ней. Но все это – забитое, загнанное внутрь – жило в нем и дышало его воздухом. Он был застенчив и груб, тих и шумен, он скрывал свои достоинства и выставлял недостатки, он прятался под одеяло и молился перед сном: «Боже, не дай мне умереть!» – и рисковал, бросаясь на заведомо сильного.
У него были стихи, зашифрованные на обоях рядом с подушкой, он соскребал их, когда надоедали. У него была флейта – подарок хорошего человека – он прятал ее в щель между матрасом и стеной. У него была ворона, он воровал для нее еду на кухне. У него были мотки шерсти, он вязал из них красивые свитера.
Он родился шестипалым и горбатым, уродливым, как обезьяний детеныш. В десять лет он был угрюмым и большеротым, с вечно расквашенными губами, с огромными лапами, которые рушили все вокруг. В семнадцать стал тоньше, тише и спокойнее. Лицо его было лицом взрослого, брови срастались над переносицей, густая грива цвета вороньих перьев росла вширь, как колючий куст. Он был равнодушен к еде и неряшлив в одежде, носил под ногтями траур и подолгу не менял носков. Он стеснялся своего горба и угрей на носу, стеснялся, что еще не бреется, и курил трубку, чтобы выглядеть старше. Втайне он читал душещипательные романы и сочинял стихи, в которых герой умирал долгой и мучительной смертью. Диккенса он прятал под подушкой.
Он любил Дом, никогда не знал другого дома и родителей, он вырос одним из многих и умел уходить в себя, когда хотел быть один. На флейте он лучше всего играл, когда его никто не слышал. Все получалась сразу – любая мелодия – словно их вдувал во флейту ветер. В лучших местах он жалел, что его никто не слышит, но знал, что будь рядом слушатель, так хорошо бы не получилось. В Доме горбатых называли Ангелами, подразумевая сложенные крылья, и это была одна из немногих ласковых кличек, которые Дом давал своим детям.
Горбач играл, притоптывая косолапыми ступнями по мокрым листьям. Он впитывал в себя спокойствие и доброту, он заключал себя в круг чистоты, сквозь который не пролезут бледные руки тех, что путают душу. По ту сторону сетки мелькали люди, это его не тревожило. Наружность отсутствовала в его сознании. Только он сам, ветер, песни и те, кого он любил. Все это было в Доме, а снаружи – никого и ничего, только пустой, враждебный город, живший своей жизнью.
Двор заносило листьями… Два тополя, дуб и четыре непонятных куста. Кусты росли под окнами, прижимаясь к стенам, тополя отмечали два наружных угла сетки, выходя корнями за пределы Дома. Дуб, росший у пристройки, пожирал ее могучими лапами и затенял свою часть двора почти целиком. Он вырос здесь задолго до того, как появился Дом, и помнил те времена, когда вокруг были сады, а на деревьях гнездились аисты. Как далеко простирались его корни? Пустая волейбольная площадка с ящиками зрительских мест по краям. Пустая собачья будка с дырявой крышей и ржавыми мисками с дождевой водой. Скамейка под дубом, обклеенная пивными этикетками. Мусорные баки. Из кухонных окон валил белый пар. Из окон второго этажа доносилась музыка всех цветов.
Облезлые кошки обегали двор по периметру. Вороны расхаживали по голым газонам, расшвыривая жухлые листья. Большеносый мальчишка в красном свитере сидел на перевернутом ящике и играл на флейте, замыкая себя в круг одиночества и пустоты. Дом дышал на него окнами
